Предостережения

Мир, в котором все люди свободны и равны, был бы земным раем. Создать такой мир трудно; но, оказавшись перед выбором, мы должны поставить свободу выше равенства. Потому что отсутствие свободы неизбежно ведет к самому грубому выражению неравенства и несправедливости: к деспотизму. Неравенство же необязательно ведет к упразднению свободы. (Карл Поппер)

Мы проследили эволюцию как идеи, так и института собственности, а затем на противоположных примерах России и Англии показали, как тесно собственность и ее отпрыск - право связаны со свободой, для которой они являются необходимым, хотя и не достаточным условием. В последней главе мы указали на тревожные события, которые в двадцатом веке позволяют правительствам во имя социальной справедливости и "общего блага" отменять или нарушать права собственности и по ходу дела иногда отменять и часто ограничивать личные свободы.
На пороге двадцать первого столетия традиционные угрозы свободе и собственности уже не так велики. Падение коммунизма устранило брошенный им когда-то самый прямой и опасный вызов, при том, что экономические провалы социализма подорвали само представление, будто отмена частной собственности на средства производства кладет конец всем общественным невзгодам. Пусть даже не терпящим частной собственности тираниям удается там и тут держаться у власти, они все равно либо оказываются в изоляции, либо постепенно уступают духу времени: лозунги дня - демократия и приватизация*.
Однако эти добрые перемены ни в коем случае не означают, что будущее свободы обеспечено: оно все еще под угрозой, хотя опасность исходит из иного, ранее не существовавшего источника. Главная опасность свободе связана сегодня не с тиранией, а с равенством - с равенством, понимаемым как равенство вознаграждений. Сюда же относятся и требования социальной безопасности.
Свобода по своей природе никак с равенством не связана, потому что живые существа отличаются друг от друга в силе, разуме, смелости, настойчивости и всем прочем, от чего зависит успех. Равенство возможностей и равенство перед законом (в том смысле, в каком говорил об этом Моисей израильтянам в книге Левит 24:22: "Один суд должен быть у вас, как для пришельца, так и для туземца; ибо Я Господь, Бог ваш"), не только совместимы со свободой, но и важны для ее существования. Чего не скажешь о равенстве вознаграждений. Поскольку этого вида равенства нет ни в животном мире, ни у примитивных народов, его следует рассматривать как противоестественное и, значит, достижимое только путем принуждения, и этим объясняется, почему все утопические схемы предполагают установление деспотической власти, а все деспоты настаивают на равенстве своих подданных**.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
* Это соответствует истине несмотря на то, что бывшие коммунистические страны, недавно принявшие демократию и приватизацию, прежде всего Россия, испытывают огромные трудности с освоением западной модели. Надо иметь в виду, что о возвращении к советской модели не говорят даже коммунистические партии этих стран. Они хотят "приправить" демократию и рынок политикой социальной помощи и в определенной мере государственным вмешательством в экономику - создать сплав, не относящийся к разряду неосуществимых.
 ** Сознавая суть проблемы, некоторые современные политологи попытались перетолковать "равенство" таким образом, чтобы придать ему видимость совместимости со свободой. Так, Майкл Уолзер (Michel Walzer) в Spheres of Justice (New York, 1983) предлагает различать "простое" равенство - равенство в обычном смысле слова - и "сложное равенство", при котором люди оказываются неравными в отдельных областях жизни и потому не могут обладать силой, дающей им возможность господствовать, а устранение такой возможности он определяет как задачу политического эгалитаризма (xiii). Какова бы ни была теоретическая ценность такого разли-чения, оно никак не относится к повседневной жизни, где значение имеет только "простое" равенство. Показательно, что, выдвигая свою программу, Уолзер отвергает само намерение описать способ, "каким мы могли бы действовать для создания такого общества" (xiv).
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Как более века назад заметил Уолтер Бэджхот, "нет способа сделать людей одновременно и свободными, и равными"2.
Есть своя ирония в том, что насаждение равенства разрушает не только свободу, но и само равенство, ибо, как показал коммунистический опыт, те, кому поручается обеспечить социальное равенство, требуют привилегий и самих себя высоко возносят над толпой рядовых граждан. Насаждение равенства рождает также всепроникающую коррупцию, поскольку элита, которая распоряжается всеми товарами и услугами - как и должно быть, коль скоро они подлежат уравнительному распределению, - рассчитывает на вознаграждение за эту свою деятельность.
И все же идеал золотого века, когда все были равны, потому что не знали "моего" и "твоего", никогда не терял привлекательности в глазах человечества; это один из его устойчивых и, по-видимому, несокрушимых мифов. В соперничестве равенства и свободы равенство обладает превосходящей силой, поскольку утрата свободы ощущается лишь тогда, когда это происходит, а боль, причиняемую неравенством, приходится переживать каждый день, на каждом шагу.
Тенденция современности указывает, похоже, на то, что граждане демократических стран готовы безоговорочно отдавать свои свободы в обмен на социальное равенство (вкупе с экономическим благополучием), забывая, как представляется, о последствиях. А последствия состоят в том, что сокращаются их возможности сохранять и использовать свои заработки и свою собственность, самостоятельно решать вопросы найма и увольнения, свободно вступать в договорные отношения и даже высказывать свое мнение, причем всего этого их постепенно лишают правительства, поглощенные перераспределением частных богатств и подчинением индивидуальных прав групповым. Понятие государства социального благоденствия, каким оно сложилось во второй половине двадцатого века, никак не сочетается с представлением о личной свободе, поскольку оно позволяет отдельным группам с особыми нуждами объединяться и настаивать на своем праве удовлетворять эти нужды за счет всего общества и по ходу дела неуклонно раздувать власть государства, которое выступает от их имени*. Разглядеть это подлинное положение вещей сейчас мешают огромные богатства, которые создает промышленная экономика, действуя по всему земному шару в условиях мира. Но оно может стать болезненной очевидностью, если экономическая ситуация резко ухудшится и власть, обретенная государством во времена процветания, позволит ему восстанавливать социальное спокойствие за счет ущемления свободы.
Упразднив систему социальной помощи с ее многообразными "льготами" и ложными "правами", возложив социальную защиту нуждающихся на семью и частную благотворительность, как оно и было встарь, до двадцатого века, можно было бы существенно уменьшить эту опасность. Но такое решение не годится, оно неосуществимо. Свободнический идеал общества, в котором правительство ничем не управляет, так же оторван от действительности, как и идеал утопического общества, где оно управляет всем и вся. Даже во времена высшего расцвета экономической

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
* Albert O. Hirschman в книге Rhetoric of Reaction (Cambridge, Mass., 1991) оспаривает всю совокупность выдвинутых со времен Французской революции критических возражений против государства, следующего принципам демократии и социальной поддержки, включая и доводы Токвиля; он показывает, что основные мелодии этих возражений - что, мол, "прогрессивные" реформы либо дают результаты, противоположные желаемым, либо не дают вообще ничего и во всяком случае нарушают свободу - с унылым постоянством воспроизводятся всякий раз, едва только предлагаются существенные перемены. Своей очевидной цели - дискредитировать сопротивление "прогрессивным" переменам (суть которых он не уточняет) - автор не достигает, поскольку он сознательно не задается вопросом об основательности или неосновательности критики: я, пишет он, "не ставлю себе задачи обсуждать по существу различные доводы против политики социальной поддержки", а скорее рассчитываю показать, как "деятельные участники этого "реакционного" действия... снова и снова подпадали под мощное влияние одного и того же образа мысли" (35). Но как он сам признает (164, 166), возвращение к одному и тому же "образу мысли" ничего не доказывает и, конечно же, не опровергает выводов; более того, оно может быть подтверждением их правильности.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------

свободы (laissez-faire) правительства повсюду так или иначе вмешивались в экономические и социальные дела: бездеятельное государство - понятие столь же мифическое, как и первобытный коммунизм.
Но следует отыскать возможную альтернативу обеим крайностям. Когда речь идет о размахе государственной власти, вопрос заключается не в выборе "или-или" - между ее всеохватностью и полным отсутствием, - а в том, должно ее быть больше или меньше. Когда в девятнадцатом столетии Верховный суд счел необходимым допустить вмешательство в частные договорные обязательства - и пошел на это с большой неохотой, - само это вмешательство часто сопровождалось остерегающей оговоркой "в разумных пределах". Сегодня больше, чем когда-либо, государство должно прибегать к регулированию, но делать это оно должно через силу и лишь в минимально необходимой мере, всегда помятуя, что экономические права его граждан (права собственности) так же важны, как и их гражданские права (права равенства перед законом), и что в действительности те и другие неотделимы друг от друга. А что касается "права" на равное вознаграждение, оно неосуществимо и во всяком случае подрывает подлинные личные права.
Крайне необходимо избавиться от берущего начало в Просвещении и обязательного с точки зрения идеала эгалитаризма представления о людях как податливых существах, которых с помощью образования, промывки мозгов и подходящих законов можно поднять до уровня морального совершенства. Антропология и история одинаково указывают, что в человеческой природе постоянно присутствует твердое ядро, не поддающееся никаким внешним воздействиям. Законодательная лихорадка современности, подстегиваемая ложной верой, будто человеческое поведение может быть изменено в корне и навсегда, пошла наперекор этому знанию, особенно окрепшему после крушения советского коммунизма, который был самой решительной из когда-либо предпринимавшихся попыток воздействовать на мысли и поведение человека. Если старое представление о вечности и неизменности права, которое остается только толковать, не выдерживает критики, то несостоятельно также и бентамовское сведение права к законодательству с функциями социальной инженерии. Здравый смысл подсказывает, что некоторые черты человеческого поведения не подвержены переменам, поскольку они воспроизводятся повсюду и во все времена. Как три с половиной столетия назад сказал Джеймс Харрингтон: "Что всегда было так, а не иначе, и по-прежнему происходит так, а не иначе, то всегда будет так, а не иначе"*.  Это значит, что существуют пределы достижимого посредством законодательства и обучения, даже сопровождаемых принуждением: сами по себе они не в состоянии устранить социальную зависть, национальную неприязнь или враждебное отношение к гомосексуалистам, а попытки направить их на решение такого рода задач скорее всего дадут результат, противоположный ожидаемому.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ В ZIP FILE-e